Заячьи лапы

К. Г. Паустовский
Заячьи лапы
 

    К ветеринару в наше село пришёл с Урженского озера Ваня Малявин и принёс завёрнутого в рваную ватную куртку маленького тёплого зайца. Заяц плакал и часто моргал красными от слёз глазами...

- Ты   что,   сдурел?    - крикнул   ветеринар.-Скоро будешь ко мне мышей таскать, оголец!

- А вы не лайтесь, это заяц особенный,- хриплым шёпотом сказал Ваня.- Его дед прислал, велел лечить.

- От чего лечить-то?

- Лапы у него пожжённые.

    Ветеринар повернул Ваню лицом к двери, толкнул в спину и прикрикнул вслед:

- Валяй, валяй! Не умею я их лечить. Зажарь его с луком - деду будет закуска.

    Ваня ничего не ответил. Он вышел в сени, заморгал глазами, потянул носом и уткнулся в бревенчатую стену. По стене потекли слёзы. Заяц тихо дрожал под засаленной курткой.

- Ты чего, малый?-спросила Ваню жалостливая  бабка  Аксинья;  она  привела  к ветеринару свою   единственную   козу.--Чего   вы,   сердешные, вдвоём слёзы льёте? Аи случилось что?

- Пожжённый   он,   дедушкин   заяц,- сказал тихо Ваня.- На лесном пожаре лапы себе пожёг, бегать не может. Вот-вот гляди умрёт.

- Не умрёть, малый,-- прошамкала Аксинья.- Скажи   дедушке   своему,   ежели   большая у него охота зайца выходить, пущай несёт его в город к Карлу Петровичу.

    Ваня вытер слёзы и пошёл лесами домой, на Урженское озеро. Он не шёл, а бежал босиком по горячей песчаной дороге. Недавний лесной пожар прошёл стороной на север около самого озера. Пахло гарью и сухой гвоздикой. Она большими островами росла на полянах.

Заяц стонал.

Ваня нашёл по дороге пушистые, покрытые серебряными мягкими волосками листья, вырвал их, положил под сосенку и развернул зайца. Заяц посмотрел на листья, уткнулся в них головой и затих. Ты чего, серый?-- тихо спросил Ваня.-- Ты бы поел.

Заяц молчал.

- Ты бы поел,- повторил Ваня, и  голос его задрожал.- Может, пить хочешь? Заяц повёл рваным ухом и закрыл глаза.

    Ваня взял его на руки и побежал напрямик через лес - надо было поскорее дать зайцу напиться из озера.

    Неслыханная жара стояла в то лето над лесами. Утром наплывали вереницы плотных белых облаков. В полдень облака стремительно рвались вверх, к зениту, и на глазах уносились и исчезали где-то за границами неба. Жаркий ураган дул уже две недели без передышки. Смола, стекавшая по сосновым стволам, превратилась в янтарный камень.

    Наутро дед надел чистые онучи и новые лапти, взял посох и кусок хлеба и побрёл в город. Ваня нёс зайца сзади. Заяц совсем притих, только изредка вздрагивал всем телом и судорожно вздыхал.

    Суховей вздул над городом облако пыли, мягкой, как мука. В ней летали куриный пух, сухие листья и солома. Издали казалось, что над городом дымит тихий пожар.

    На базарной площади было очень пусто, знойно; извозчичьи лошади дремали около водоразборной будки, и на головах у них были надеты соломенные шляпы. Дед перекрестился.

- Не то лошадь, не то невеста - - шут их разберёт! - сказал он и сплюнул.

    Долго спрашивали прохожих про Карла Петровича, но никто толком ничего не ответил. Зашли в аптеку. Толстый старый человек в пенсне и в коротком халате сердито пожал плечами и сказал:

    - Это мне нравится! Довольно странный вопрос! Карл Петрович Корш - - специалист по детским болезням - - уже три года как перестал принимать пациентов. Зачем он вам?

    Дед, заикаясь от уважения к аптекарю и от робости, рассказал про зайца.

       Это    мне    нравится! - - сказал    аптекарь. -Интересные   пациенты   завелись   в   нашем   городе! Это мне замечательно нравится!

    Он нервно снял пенсне, протёр, снова нацепил на нос и уставился на деда. Дед молчал и топтался. Аптекарь тоже молчал. Молчание становилось тягостным.

- Почтовая улица, три! - - вдруг в сердцах крикнул аптекарь и захлопнул какую-то растрёпанную толстую книгу.- Три!

   Дед с Ваней добрели до Почтовой улицы как раз вовремя - из-за Оки заходила высокая гроза. Ленивый гром потягивался за горизонтом, как заспанный силач распрямлял плечи, и нехотя потряхивал землю. Серая рябь пошла по реке. Бесшумные молнии исподтишка, но стремительно и сильно били в луга; далеко за Полянами уже горел стог сена, зажжённый ими. Крупные капли дождя падали на пыльную дорогу, и вскоре она стала похожа на лунную поверхность: каждая капля оставляла в пыли маленький кратер.

    Карл Петрович играл на рояле нечто печальное и мелодичное, когда в окне появилась растрёпанная голова деда. Через   минуту   Карл   Петрович   уже   сердился.

- Я  не  ветеринар,- сказал  он  и  захлопнул крышку рояля. Тотчас же в лугах проворчал гром.-

Я всю жизнь лечил людей, а не зайцев.

- Что ребёнок, что заяц - - всё одно,-- упрямо пробормотал дед.-- Всё одно! Полечи, яви милость!

Ветеринару нашему такие дела не подсудны. Он у нас коновал. Этот заяц, можно сказать, спаситель

мой: я ему жизнью обязан, благодарность оказать должен, а ты говоришь - бросить!

    Ещё через минуту Карл Петрович, старик с седыми взъерошенными бровями, волнуясь, слушал спотыкающийся рассказ деда.

    Карл Петрович в конце концов согласился лечить зайца. На следующее утро дед пошёл на озеро, а Ваню оставил у Карла Петровича ходить за зайцем.

    Через день вся Почтовая улица, заросшая гусиной травой, уже знала, что Карл Петрович лечит зайца, обгоревшего на страшном лесном пожаре и спасшего какого-то старика. Через два дня об этом уже знал весь маленький город, а на третий день к Карлу Петровичу пришёл длинный юноша в фетровой шляпе, назвался сотрудником московской газеты и попросил дать беседу о зайце.

    Зайца вылечили. Ваня завернул его в ватное тряпьё и понёс домой. Вскоре историю о зайце забыли, и только какой-то московский профессор долго добивался от деда, чтобы тот ему продал зайца. Присылал даже письма с марками на ответ. Но дед не сдавался. Под его диктовку Ваня написал профессору письмо:

    «Заяц не продажный, живая душа, пусть живёт на воле. При сём остаюсь Ларион Малявин».

    Этой осенью я ночевал у деда Лариона на Урженском озере. Созвездия, холодные, как крупинки льда, плавали в воде. Шумел сухой тростник. Утки зябли в зарослях и жалобно крякали всю ночь.

    Деду не спалось. Он сидел у печки и чинил рваную рыболовную сеть. Потом поставил самовар - от него окна в избе сразу запотели, и звёзды из огненных точек превратились в мутные шары. Во дворе лаял Мурзик. Он прыгал в темноту, лязгал зубами и отскакивал - воевал с непроглядной октябрьской ночью. Заяц спал в сенях и изредка во сне громко стучал задней лапой по гнилой половице.

    Мы пили чай ночью, дожидаясь далёкого и нерешительного рассвета, и за чаем дед рассказал мне, наконец, историю о зайце.

    В августе дед пошёл охотиться на северный берег озера. Леса стояли сухие, как порох. Деду попался зайчонок с рваным левым ухом. Дед выстрелил в него из старого, связанного проволокой ружья, но промахнулся. Заяц удрал. Дед пошёл дальше. Но вдруг затревожился: с юга, со стороны Лопухов, сильно тянуло гарью. Поднялся ветер. Дым густел, его уже несло белой пеленой по лесу, затягивало кусты. Стало трудно дышать.

    Дед понял, что начался лесной пожар и огонь идёт прямо на него. Ветер перешёл в ураган. Огонь гнало по земле с неслыханной скоростью. По словам деда, даже поезд не мог бы уйти от такого огня. Дед был прав: во время урагана огонь шёл со скоростью тридцати километров в час.

    Дед побежал по кочкам, спотыкался, падал, дым выедал ему глаза, а сзади был уже слышен широкий гул и треск пламени.

    Смерть настигала деда, хватала его за плечи, и в это время из-под ног у деда выскочил заяц. Он бежал медленно и волочил задние лапы. Потом только дед заметил, что они у зайца обгорели.

    Дед обрадовался зайцу, будто родному. Как старый лесной житель, дед знал, что звери гораздо лучше человека чуют, откуда идёт огонь, и всегда спасаются. Гибнут они только в тех редких случаях, когда огонь их окружает.

    Дед побежал за зайцем. Он бежал, плакал от страха и кричал: «Погоди, милый, не беги так-то шибко!»

    Заяц вывел деда из огня. Когда они выбежали из леса к озеру, заяц и дед,-- оба упали от усталости.

    Дед подобрал зайца и понёс домой. У зайца были опалены задние ноги и живот. Потом дед его вылечил и оставил у себя.

    - Да,- сказал дед, поглядывая на самовар так, будто самовар был всему виной,-- да, а перед тем зайцем, выходит, я сильно провинился, милый человек.

- Чем же ты провинился?

- А ты ведь погляди на зайца, на спасителя моего, тогда узнаешь. Бери фонарь!

    Я взял со стола фонарь и вышел в сенцы. Заяц спал. Я нагнулся и заметил, что левое ухо у зайца рваное. Тогда я понял всё.

На главную
Яндекс.Метрика